gydrobutil10

Логин: gydrobutil10
Источник: http://gydrobutil10.livejournal.com/data/rss
Активность: 1020
Рейтинг: 4.37
Антирейтинг: 0

Пробуждение

Кто хорошо отдыхает - тот хорошо работает. По сегодняшним временам послеобеденный сон - это роскошь, хотя в рабочем коллективе - обычное дело. Не скажу за все подразделения, но в своем цехе самое шикарное место для отдыха - у меня. Начальнику спать не положено, он всегда на виду. Заместитель себя спальным местом обеспечил, но не подсуетился должным образом. А мне удалось заиметь отдельный кабинет с лежаком, небольшой библиотекой и гардеробом. Более того, в моем распоряжении оказался настоящий матрац, обнаруженный на складе средств защиты. Лежак сделал сварщик, вместо подушки сгодилась ватная куртка, а в качестве одеяла - вохровская шинель, также изъятая со склада.
Спать на химическом производстве хочется регулярно. Это и особенность сменного графика работы, общая загруженность зачастую монотонной работой, но самое главное - нехватка кислорода в отравленном воздухе. Когда я работал на рубероидном, я ложился на кучу пустых полиэтиленовых мешков в углу цеха и на несколько минут проваливался в забытье. Кислород в варочном отделении был частично заменен битумными испарениями, так что не обходилось без иллюзорных видений. Как-то раз задремал на мешках и вскочил, увидев входящего в варку начальника цеха. Приглядевшись, я обнаружил, что в варку никто не входил, просто показалось. Через 5 минут видение повторилось, после чего сон прошел.
На химзаводе совсем недавно обеденный перерыв продолжался два часа. Дело в том, что на всех вредных предприятиях нормальным является семичасовой рабочий день с часовым перерывом. Наша дирекция схитрила, оставив день семичасовым, но сделав двухчасовой обед, чтобы подольше задержать персонал на территории завода. Это весьма актуально, когда у тебя частые аварии и поломки оборудования; под это дело можно снять слесарей с двухчасового обеда. После переаттестации рабочих мест рабочий день увеличился на час, а обед на час сократился. Однако всеми правдами и неправдами персонал, работающий днем, урывает себе полтора часа обеденного перерыва, по старой памяти.
После обеда в заводской столовой я поднимаюсь на третий этаж старого производственного здания. Здесь есть небольшое помещение с двумя комнатушками - одна моя, а другая - еще одного мастера. Он приходит чуть раньше меня, дверь в его каморку закрыта. Я захожу в комнату, по углам которой стоят два шкафа со спецодеждой. Снаружи шкафов висят суконные куртки и телогрейки, они не влезают в шкаф. В одном из углов стоит большой ящик с противогазами. Я присаживаюсь на лежак, снимаю обувь. Под лежаком стоят множество пар спецобуви. Ее надо бы выкинуть, но все как-то лень. Ложусь на лежак, накрываюсь шинелью. Раньше мог почитать перед сном - из ликвидированной заводской библиотеки удалось притащить неполное собрание сочинений Ленина, книги по химии и промбезопасности. Они стоят на столе штабелями, но я давно их не читаю, ибо обед теперь на полчаса меньше. Засыпаю под гул насосов, работающих на первом этаже здания. По соседству тоже работают производства: пыхтит труба цеха сыпучего коагулянта, ездят грейферные краны на складе сырья, скрипит струг на глиноземе. Шум убаюкивает и я сваливаюсь в сорок минут некачественного сна. Он иногда сопровождается яркими сновидениями; они как правило о работе, и порой трудно отличить сон от реальности. Меня будит стук двери соседа - мастер уходит чуть раньше, или шум двигателя фронтального погрузчика за окном (у транспортировщиков тоже обед, и он уже кончился). Теперь надо медленно, обязательно медленно, подняться и сесть на лежаке. Голова мутная, руки и ноги плохо слушаются. Это слабость скорее всего от нехватки кислорода, точно так же было в горячем цехе рубероидного завода. Если бы я остался с теми мыслями и ощущениями, которые сопровождают меня при пробуждении в пыльной каморке хотя бы на час - я бы впал в затяжную депрессию. Но я знаю, что достаточно спуститься на первый этаж и приступить к труду - и все пройдет. Сидя на лежаке я смотрю сквозь грязное окно. За окном слышна ругань проснувшихся транспортировщиков. Еще за окном дымит труба соседнего цеха. Дым упрямо поднимается кверху и делает воздух сонным и тягучим. Начала второй половины рабочего дня. Скоро домой.

Пробуждение

Кто хорошо отдыхает - тот хорошо работает. По сегодняшним временам послеобеденный сон - это роскошь, хотя в рабочем коллективе - обычное дело. Не скажу за все подразделения, но в своем цехе самое шикарное место для отдыха - у меня. Начальнику спать не положено, он всегда на виду. Заместитель себя спальным местом обеспечил, но не подсуетился должным образом. А мне удалось заиметь отдельный кабинет с лежаком, небольшой библиотекой и гардеробом. Более того, в моем распоряжении оказался настоящий матрац, обнаруженный на складе средств защиты. Лежак сделал сварщик, вместо подушки сгодилась ватная куртка, а в качестве одеяла - вохровская шинель, также изъятая со склада.
Спать на химическом производстве хочется регулярно. Это и особенность сменного графика работы, общая загруженность зачастую монотонной работой, но самое главное - нехватка кислорода в отравленном воздухе. Когда я работал на рубероидном, я ложился на кучу пустых полиэтиленовых мешков в углу цеха и на несколько минут проваливался в забытье. Кислород в варочном отделении был частично заменен битумными испарениями, так что не обходилось без иллюзорных видений. Как-то раз задремал на мешках и вскочил, увидев входящего в варку начальника цеха. Приглядевшись, я обнаружил, что в варку никто не входил, просто показалось. Через 5 минут видение повторилось, после чего сон прошел.
На химзаводе совсем недавно обеденный перерыв продолжался два часа. Дело в том, что на всех вредных предприятиях нормальным является семичасовой рабочий день с часовым перерывом. Наша дирекция схитрила, оставив день семичасовым, но сделав двухчасовой обед, чтобы подольше задержать персонал на территории завода. Это весьма актуально, когда у тебя частые аварии и поломки оборудования; под это дело можно снять слесарей с двухчасового обеда. После переаттестации рабочих мест рабочий день увеличился на час, а обед на час сократился. Однако всеми правдами и неправдами персонал, работающий днем, урывает себе полтора часа обеденного перерыва, по старой памяти.
После обеда в заводской столовой я поднимаюсь на третий этаж старого производственного здания. Здесь есть небольшое помещение с двумя комнатушками - одна моя, а другая - еще одного мастера. Он приходит чуть раньше меня, дверь в его каморку закрыта. Я захожу в комнату, по углам которой стоят два шкафа со спецодеждой. Снаружи шкафов висят суконные куртки и телогрейки, они не влезают в шкаф. В одном из углов стоит большой ящик с противогазами. Я присаживаюсь на лежак, снимаю обувь. Под лежаком стоят множество пар спецобуви. Ее надо бы выкинуть, но все как-то лень. Ложусь на лежак, накрываюсь шинелью. Раньше мог почитать перед сном - из ликвидированной заводской библиотеки удалось притащить неполное собрание сочинений Ленина, книги по химии и промбезопасности. Они стоят на столе штабелями, но я давно их не читаю, ибо обед теперь на полчаса меньше. Засыпаю под гул насосов, работающих на первом этаже здания. По соседству тоже работают производства: пыхтит труба цеха сыпучего коагулянта, ездят грейферные краны на складе сырья, скрипит струг на глиноземе. Шум убаюкивает и я сваливаюсь в сорок минут некачественного сна. Он иногда сопровождается яркими сновидениями; они как правило о работе, и порой трудно отличить сон от реальности. Меня будит стук двери соседа - мастер уходит чуть раньше, или шум двигателя фронтального погрузчика за окном (у транспортировщиков тоже обед, и он уже кончился). Теперь надо медленно, обязательно медленно, подняться и сесть на лежаке. Голова мутная, руки и ноги плохо слушаются. Это слабость скорее всего от нехватки кислорода, точно так же было в горячем цехе рубероидного завода. Если бы я остался с теми мыслями и ощущениями, которые сопровождают меня при пробуждении в пыльной каморке хотя бы на час - я бы впал в затяжную депрессию. Но я знаю, что достаточно спуститься на первый этаж и приступить к труду - и все пройдет. Сидя на лежаке я смотрю сквозь грязное окно. За окном слышна ругань проснувшихся транспортировщиков. Еще за окном дымит труба соседнего цеха. Дым упрямо поднимается кверху и делает воздух сонным и тягучим. Начала второй половины рабочего дня. Скоро домой.

Этапы большого пути

Когда я сюда только устроился, то нашел этот ящик. В ящике было хозяйственное мыло, причем явно хорошее. Работнику в месяц положено 400 граммов мыла, и выдавали все больше дешевое и вонючее, которое годилось только для стирки, да и то - не всего подряд. Вскоре стало ясно, что на этот ящик никто не претендует, да и меня как-то невзначай обязали заниматься средствами защиты, ну и мылом, само собой. Теперь я был полноправным хозяином этого ящика и стал мыло использовать. Оно оказалось весьма неплохим. Я перестал таскать из дома туалетное мыло, так как хозяйственным можно было даже мыть голову. Когда очередной кусок заканчивался, из ящика извлекался новый, и не надо было заботится о том, что нечем будет помыться и постираться. Не забывай только брать из ящика очередной брикет и неси в раздевалку.
Вчера закончился последний кусок хорошего хозяйственного мыла. Две недели назад исполнилось шесть лет, как я приступил к обязанностям мастера цеха на этом заводе. Я никогда нигде не работал так долго. Обстоятельства складывались по-разному. Два раза предприятия закрывались, один раз я ушел от трудностей (видимо, правильно сделал, ибо вскоре после ухода там все закончилось трупом работника), еще было дело - заскучал по производству, уволился из конторы и пришел на этот химзавод. Ящик хорошего мыла закончился за шесть лет. За это время случилось многое, о чем еще, возможно, будет написано. Время теперь быстро летит в хлопотах, и я не заметил, как пролетели эти шесть лет и закончилось мыло. За эти шесть лет, кстати, я скопил килограммов сто плохого мыла, которым и руки-то не стоит мыть, лучше уж содой поскрести. А теперь надо менять привычки. Носить из дома туалетное мыло. Или убедить снабженца закупить хорошего хозяйственного мыла хотя бы на месяц. А потом зажать ящик и еще шесть лет его использовать? Непонятно. Не хочется менять привычек в этом возрасте. Потому и немного печально, что закончился этот ящик мыла. А время летит все быстрее. Говорят, скоро перестанешь замечать его ход. Посмотрим.
И все-таки, быстро пролетели эти шесть лет.

Этапы большого пути

Когда я сюда только устроился, то нашел этот ящик. В ящике было хозяйственное мыло, причем явно хорошее. Работнику в месяц положено 400 граммов мыла, и выдавали все больше дешевое и вонючее, которое годилось только для стирки, да и то - не всего подряд. Вскоре стало ясно, что на этот ящик никто не претендует, да и меня как-то невзначай обязали заниматься средствами защиты, ну и мылом, само собой. Теперь я был полноправным хозяином этого ящика и стал мыло использовать. Оно оказалось весьма неплохим. Я перестал таскать из дома туалетное мыло, так как хозяйственным можно было даже мыть голову. Когда очередной кусок заканчивался, из ящика извлекался новый, и не надо было заботится о том, что нечем будет помыться и постираться. Не забывай только брать из ящика очередной брикет и неси в раздевалку.
Вчера закончился последний кусок хорошего хозяйственного мыла. Две недели назад исполнилось шесть лет, как я приступил к обязанностям мастера цеха на этом заводе. Я никогда нигде не работал так долго. Обстоятельства складывались по-разному. Два раза предприятия закрывались, один раз я ушел от трудностей (видимо, правильно сделал, ибо вскоре после ухода там все закончилось трупом работника), еще было дело - заскучал по производству, уволился из конторы и пришел на этот химзавод. Ящик хорошего мыла закончился за шесть лет. За это время случилось многое, о чем еще, возможно, будет написано. Время теперь быстро летит в хлопотах, и я не заметил, как пролетели эти шесть лет и закончилось мыло. За эти шесть лет, кстати, я скопил килограммов сто плохого мыла, которым и руки-то не стоит мыть, лучше уж содой поскрести. А теперь надо менять привычки. Носить из дома туалетное мыло. Или убедить снабженца закупить хорошего хозяйственного мыла хотя бы на месяц. А потом зажать ящик и еще шесть лет его использовать? Непонятно. Не хочется менять привычек в этом возрасте. Потому и немного печально, что закончился этот ящик мыла. А время летит все быстрее. Говорят, скоро перестанешь замечать его ход. Посмотрим.
И все-таки, быстро пролетели эти шесть лет.

Памяти московского рабочего

Умер Скворец. Это первая потеря в моем подразделении, ушел мой непосредственный подчиненный. Не могу сказать, что эта смерть была неожиданной. С годами привыкаешь к тому, что люди уходят, таков закон жизни. Но здесь человек сгорел очень быстро. Два месяца назад Скворец отправился на больничный. Сказал, что невралгия, закололо в боку. Больничный затянулся. Он позвонил мне, сказал, что ложится в больницу на обследование. Еще через две недели Скворец дал знать, что появится на работе нескоро, не уточнив, чем болеет. На завод пришел сын, отдал больничный. Про болезнь молчал. Потом еще месяц тишины. Я успел сходить в отпуск, вернулся в цех и хватился Скворца, до которого уже неделю не дозванивались. Пошел в отдел кадров. Кадровичка возмущалась, мол, это не мое дело - искать ваших работников. Я пошел выше, кадровичку пнули. В пятницу вместе с ней мы поехали по адресу. Консьержка открыла дверь и сказала, что работник наш умер неделю как. Онкология. Я оставил свой телефон на случай, если родственники объявятся.
Вернулся в цех. Сообщил тем, кого увидел. Все качали головой и задумчиво говорили: "Сульфат...", будто причиной смерти было вредное производство. Пусть говорят, думал я, будет лишний повод указать на необходимость не снимать респиратор в цехе. Сам я смерть Скворца не связываю с заводом, хоть он и был самым старым работником цеха - 29 лет на сульфате. 29 лет каторжной работы. 29 лет дышать сульфатной пылью, махать ломом и кувалдой, разгребать завалы. Интенсивность труда в последние годы, конечно, уменьшилась с переходом на жидкий продукт. Скворец был работником разговорчивым (иногда через чур) и оставил огромное количество информации о том, как работал глинозем при коммунистах, в перестройку, в 90-е. А поскольку никаких глобальных модернизаций на производстве за все эти годы не было, то я живо себе представлял, что здесь было двадцать и тридцать лет назад. Была здесь советская каторга для отбросов общества - наркоманов, алкоголиков, уголовников бывших - всех тех, кто не смог устроится на приличную работу, а быть нетрудоустроенным в ту пору было нельзя - сядешь за тунеядство. В ту пору Гена как раз и пришел в цех, своими ногами, желая выработать вредность и пораньше уйти на пенсию. По его рассказам, смотрели на него в цехе, как на прокаженного - он был единственным работником, который пришел сюда устраиваться по собственному желанию. Остальные были устроены через райком. Однако он приработался, втянулся. Человек привыкает ко всему, даже к каторжному труду. От судьбы основного контингента Скворца спасло то, что он бросил пить через год после начала работы. В диаграммной всегда стояло ведро бодяженного, пропущенного через противогазную коробку синтетического спирта. Работники подходили, черпали кружкой, пили и шли срезать столы. Тех, кто не знал меры (можно представить, какая тут была мера) увольняли, многие спивались, пропадали. Скворец выжил, пересидев сотни таких же как он аппаратчиков, такая была текучка. Когда я устроился в цех, передо мной стоял крепкий мужчина интеллигентного вида, в очках. С ним было легче общаться, чем с тем же Куликом, еще одним старожилом глинозема, пытавшегося скандалить и орать по поводу и без повода. Потому я и сошелся со Скворцом. Со временем я заметил, что Гена не особо любит работать и под любое мое задание готов подвести теоретическую базу, саботирующую все мои попытки заставить аппаратчика работать. Еще через какое-то время я понял, какой подход к нему применить и задания давал предельно четкие, не давая рассуждать. Это сработало, однако прав оказался Кулик, говоря, что Скворец - солдат старой закалки. Не дашь задания - будет сидеть и с места не тронется. Еще Гена в прошлом был неплохим художником-оформителем. Вместе с Куликом еще в советское время они были авторами ряда внутрецеховых изобретений, которые облегчили труд аппаратчикам. Причем работали они в паре. Гена воплощал на бумаге изобретения Кулика, а тот продвигал через начальство. А поскольку Кулика, человека со справкой, который мог и убийством пригрозить, боялись, изобретения этой пары воплощались в жизнь. Так и работали. Скворец здорово помог мне освоится, видя во мне человека, готового вносить усовершенствования в допотопное оборудование. Что-то я отвергал, что-то мы сделали вместе - торцевые ролики на транспортерной ленте, двойные жексоны, еще что-то. Так и работали.
...Когда стали составлять некролог, выяснялось, что в личном деле вклеена фотография тридцатилетней давности и смотрит с нее молодой еще мужчина. Других фотографий не нашлось. Генка ушел в 61. Завтра пойду разбирать его вещи. Скопленные за многие годы перчатки и рукавицы раздам аппаратчикам. Мне достанутся почти не ношенные валенки, которые я выдал ему прошлой зимой и место в комнате приема пищи на глиноземе, где теперь мы хозяйничаем вдвоем с Куликом. Ну и старый скворцовский лежак, изготовленный чурочниками еще в далеких семидесятых.
Прощай, Гена, можно теперь отдохнуть.

Памяти московского рабочего

Умер Скворец. Это первая потеря в моем подразделении, ушел мой непосредственный подчиненный. Не могу сказать, что эта смерть была неожиданной. С годами привыкаешь к тому, что люди уходят, таков закон жизни. Но здесь человек сгорел очень быстро. Два месяца назад Скворец отправился на больничный. Сказал, что невралгия, закололо в боку. Больничный затянулся. Он позвонил мне, сказал, что ложится в больницу на обследование. Еще через две недели Скворец дал знать, что появится на работе нескоро, не уточнив, чем болеет. На завод пришел сын, отдал больничный. Про болезнь молчал. Потом еще месяц тишины. Я успел сходить в отпуск, вернулся в цех и хватился Скворца, до которого уже неделю не дозванивались. Пошел в отдел кадров. Кадровичка возмущалась, мол, это не мое дело - искать ваших работников. Я пошел выше, кадровичку пнули. В пятницу вместе с ней мы поехали по адресу. Консьержка открыла дверь и сказала, что работник наш умер неделю как. Онкология. Я оставил свой телефон на случай, если родственники объявятся.
Вернулся в цех. Сообщил тем, кого увидел. Все качали головой и задумчиво говорили: "Сульфат...", будто причиной смерти было вредное производство. Пусть говорят, думал я, будет лишний повод указать на необходимость не снимать респиратор в цехе. Сам я смерть Скворца не связываю с заводом, хоть он и был самым старым работником цеха - 29 лет на сульфате. 29 лет каторжной работы. 29 лет дышать сульфатной пылью, махать ломом и кувалдой, разгребать завалы. Интенсивность труда в последние годы, конечно, уменьшилась с переходом на жидкий продукт. Скворец был работником разговорчивым (иногда через чур) и оставил огромное количество информации о том, как работал глинозем при коммунистах, в перестройку, в 90-е. А поскольку никаких глобальных модернизаций на производстве за все эти годы не было, то я живо себе представлял, что здесь было двадцать и тридцать лет назад. Была здесь советская каторга для отбросов общества - наркоманов, алкоголиков, уголовников бывших - всех тех, кто не смог устроится на приличную работу, а быть нетрудоустроенным в ту пору было нельзя - сядешь за тунеядство. В ту пору Гена как раз и пришел в цех, своими ногами, желая выработать вредность и пораньше уйти на пенсию. По его рассказам, смотрели на него в цехе, как на прокаженного - он был единственным работником, который пришел сюда устраиваться по собственному желанию. Остальные были устроены через райком. Однако он приработался, втянулся. Человек привыкает ко всему, даже к каторжному труду. От судьбы основного контингента Скворца спасло то, что он бросил пить через год после начала работы. В диаграммной всегда стояло ведро бодяженного, пропущенного через противогазную коробку синтетического спирта. Работники подходили, черпали кружкой, пили и шли срезать столы. Тех, кто не знал меры (можно представить, какая тут была мера) увольняли, многие спивались, пропадали. Скворец выжил, пересидев сотни таких же как он аппаратчиков, такая была текучка. Когда я устроился в цех, передо мной стоял крепкий мужчина интеллигентного вида, в очках. С ним было легче общаться, чем с тем же Куликом, еще одним старожилом глинозема, пытавшегося скандалить и орать по поводу и без повода. Потому я и сошелся со Скворцом. Со временем я заметил, что Гена не особо любит работать и под любое мое задание готов подвести теоретическую базу, саботирующую все мои попытки заставить аппаратчика работать. Еще через какое-то время я понял, какой подход к нему применить и задания давал предельно четкие, не давая рассуждать. Это сработало, однако прав оказался Кулик, говоря, что Скворец - солдат старой закалки. Не дашь задания - будет сидеть и с места не тронется. Еще Гена в прошлом был неплохим художником-оформителем. Вместе с Куликом еще в советское время они были авторами ряда внутрецеховых изобретений, которые облегчили труд аппаратчикам. Причем работали они в паре. Гена воплощал на бумаге изобретения Кулика, а тот продвигал через начальство. А поскольку Кулика, человека со справкой, который мог и убийством пригрозить, боялись, изобретения этой пары воплощались в жизнь. Так и работали. Скворец здорово помог мне освоится, видя во мне человека, готового вносить усовершенствования в допотопное оборудование. Что-то я отвергал, что-то мы сделали вместе - торцевые ролики на транспортерной ленте, двойные жексоны, еще что-то. Так и работали.
...Когда стали составлять некролог, выяснялось, что в личном деле вклеена фотография тридцатилетней давности и смотрит с нее молодой еще мужчина. Других фотографий не нашлось. Генка ушел в 61. Завтра пойду разбирать его вещи. Скопленные за многие годы перчатки и рукавицы раздам аппаратчикам. Мне достанутся почти не ношенные валенки, которые я выдал ему прошлой зимой и место в комнате приема пищи на глиноземе, где теперь мы хозяйничаем вдвоем с Куликом. Ну и старый скворцовский лежак, изготовленный чурочниками еще в далеких семидесятых.
Прощай, Гена, можно теперь отдохнуть.

Портрет

Имея целью малость похулиганить, повесил на глиноземе портрет технического директора. Раму заказал у сварщика - из стального уголка-тридцатки. Красил раму сам, грунт-эмалью по ржавчине, чтоб на века. Сварщик раму мне приварил прямо у фонтанчика, при входе в цех. Чтобы быстро не оторвали. Результат вышел непредсказуемый для меня. Рабочие (слава богу, не все, а только некоторые) расценили мою инициативу как попытку подмазаться к начальству и кричали: "Да этому портрету место у параши! Этот гад нам все производство развалил!" и т. д. Начальство мое, которое всего боится, мило поулыбалось (!) и оставило все как есть. Тоже скорее всего считают, что я увековечил имя технического директора в железе и картоне за его великие заслуги перед глиноземом. Премию по итогам месяца мне, правда, не увеличили, но и портрет похищать не стали. А директор и словом не обмолвился при встрече, будто так и надо.

Портрет

Имея целью малость похулиганить, повесил на глиноземе портрет технического директора. Раму заказал у сварщика - из стального уголка-тридцатки. Красил раму сам, грунт-эмалью по ржавчине, чтоб на века. Сварщик раму мне приварил прямо у фонтанчика, при входе в цех. Чтобы быстро не оторвали. Результат вышел непредсказуемый для меня. Рабочие (слава богу, не все, а только некоторые) расценили мою инициативу как попытку подмазаться к начальству и кричали: "Да этому портрету место у параши! Этот гад нам все производство развалил!" и т. д. Начальство мое, которое всего боится, мило поулыбалось (!) и оставило все как есть. Тоже скорее всего считают, что я увековечил имя технического директора в железе и картоне за его великие заслуги перед глиноземом. Премию по итогам месяца мне, правда, не увеличили, но и портрет похищать не стали. А директор и словом не обмолвился при встрече, будто так и надо.

живое/неживое

Стал плохо переносить органические растворители. В первую очередь - ацетон. Даже попадание небольшого количества на кожу вызывает покалывание в пальцах. А тут взяли моду красить в помещении, где спят мастера на обеде. Ложишься в обеденный перерыв - и начинается: руки-ноги затекают, задыхаешься, уснуть страшно - вдруг не проснешься. Как только красить перестают - все нормально. Проклятая органика...
Я ведь сразу, с института еще, органическую химию невзлюбил. И веществ органических миллион, и визуально химия красивая - формулы раскоряченные, и реакций всяких много, и практикум шикарный. Да не лежала душа. Может мозгов у меня не хватило, чтобы прорубить дебри органики. Сразу остался работать на кафедре неорганической химии, после первого курса. Органика была на третьем. Да, пожалуй, только практикум привлек - куча красивых приборов стеклянных, разные методики синтеза. А вот лекции и семинары были невыносимы. Плюс ко всему наш лектор, профессор Курц, ныне покойный, на лекциях открыто выражал презрение неорганикам, пеняя на их недалекость, и одногруппники мои удерживали меня, сидящего на последних рядах Северной Химической Аудитории, чтобы я не метнул в профессора пустой бутылкой из под портвейна "Фермерский", выпитого на предыдущей лекции. Портвейн - он тоже органический...
На производстве контакты с органической химией были весьма условны. Фотохимия - отдельная дисциплина, там слияние всяких химий. Битум - трудно говорить о химии, когда у тебя строительный сезон с одним выходным и 12-часовым рабочим днем. На рубероидном я отмечал День Строителя, а не День Химика. В переработке пластмасс я ничем не блистал, конечно, там-то органика была во всей красе. А вот на нынешней химии царила уже родная моя, любимая и недалекая неорганика. И тут-то я триумфально шествовал. Ибо серная и соляная кислота - это все мое, родное. Да еще в таких количествах...
Так что с органической химией у нас взаимная нелюбовь. Я ее не жалую, а она мне мстит общеядовитостью своих веществ. Одно только хороший растворитель был - хлороформ, я его еще на подготовительных курсах при институте полюбил за удивительный запах и физиологическое воздействие. Да и хлороформ оказался опасен для почек, так что пришлось отказаться от его вдыхания на химическом практикуме.
Живое опаснее, чем неживое. Впрочем, так и в жизни.

живое/неживое

Стал плохо переносить органические растворители. В первую очередь - ацетон. Даже попадание небольшого количества на кожу вызывает покалывание в пальцах. А тут взяли моду красить в помещении, где спят мастера на обеде. Ложишься в обеденный перерыв - и начинается: руки-ноги затекают, задыхаешься, уснуть страшно - вдруг не проснешься. Как только красить перестают - все нормально. Проклятая органика...
Я ведь сразу, с института еще, органическую химию невзлюбил. И веществ органических миллион, и визуально химия красивая - формулы раскоряченные, и реакций всяких много, и практикум шикарный. Да не лежала душа. Может мозгов у меня не хватило, чтобы прорубить дебри органики. Сразу остался работать на кафедре неорганической химии, после первого курса. Органика была на третьем. Да, пожалуй, только практикум привлек - куча красивых приборов стеклянных, разные методики синтеза. А вот лекции и семинары были невыносимы. Плюс ко всему наш лектор, профессор Курц, ныне покойный, на лекциях открыто выражал презрение неорганикам, пеняя на их недалекость, и одногруппники мои удерживали меня, сидящего на последних рядах Северной Химической Аудитории, чтобы я не метнул в профессора пустой бутылкой из под портвейна "Фермерский", выпитого на предыдущей лекции. Портвейн - он тоже органический...
На производстве контакты с органической химией были весьма условны. Фотохимия - отдельная дисциплина, там слияние всяких химий. Битум - трудно говорить о химии, когда у тебя строительный сезон с одним выходным и 12-часовым рабочим днем. На рубероидном я отмечал День Строителя, а не День Химика. В переработке пластмасс я ничем не блистал, конечно, там-то органика была во всей красе. А вот на нынешней химии царила уже родная моя, любимая и недалекая неорганика. И тут-то я триумфально шествовал. Ибо серная и соляная кислота - это все мое, родное. Да еще в таких количествах...
Так что с органической химией у нас взаимная нелюбовь. Я ее не жалую, а она мне мстит общеядовитостью своих веществ. Одно только хороший растворитель был - хлороформ, я его еще на подготовительных курсах при институте полюбил за удивительный запах и физиологическое воздействие. Да и хлороформ оказался опасен для почек, так что пришлось отказаться от его вдыхания на химическом практикуме.
Живое опаснее, чем неживое. Впрочем, так и в жизни.

Той далекой весной

Эту дверь не открывали всю зиму. Строительный несезон, а значит - нечего ходить на улицу, раз там нет работы. А это была как раз дверь на улицу, выход на площадку приема битума. Всю зиму мы просидели в цехе. Чистили трубы, разводя грязь, потом эту грязь убирали. С января по март.
Два дня назад привезли битум. Огромный битумовоз вырулил на площадку, которую накануне убирал фронтальный погрузчик. Кругом снег, и я без зазрения совести "выпустил негра" - разлил лужу горячего битума на площадку. Он пошипел и быстро застыл на снегу. Черный и блестящий. Та самая дверь была закрыта, мне пришлось бегать вокруг цеха, чтобы включать и выключать насос. Мастеру сказал, что пора, мол, и дверь открывать, дело к началу сезона. Тот кивнул и побежал по своим делам.
А сегодня про эту дверь вспомнили. После обеда солнце с улицы пробивалось сквозь муть стеклоблоков, играя лучами на бетонном полу цеха. Славка подкатил к мастеру: "Валентиныч, пора дверь открывать. Дуй за ключом!". Мастер сходил на охрану, принес ключи. Дверь завалило снегом, но Славка парой ударов ноги сделал проход, по которому смена просочилась на улицу. А на улице теплое весеннее солнце отражалось от блестящих битумных танков и испаряло слежавшийся снег. Снег уже сошел со шпал железнодорожного тупика, начинавшегося прямо за дверью, у выхода на площадку приема. Мастер подсуетился, заставив молодых аппаратчиков - Антоху с Васьком, откидывать снег с проходов и очищать тупик - место нашей летней курилки. Антоха с Васьком не стали филонить, взяли лопаты и начали раскидывать снег. Со стороны мастера глупо было предлагать эту работу нам - старожилам линии мягкой кровли. Посему мы залезли на шпалы тупика, чтобы не мешать молодым кидать снег и насладится долгожданной весной.
А насладится весной в полной мере сможет лишь тот, кто просидел всю зиму в вонючем и пыльном цехе. Приходя и уходя с работы затемно. Согреваясь, застегнув на все пуговицы промасленную телогрейку. Только тот поймет всю прелесть надвигающегося, кто всю зиму занимался дурной работой по чистке оборудования, а теперь работа будет настоящая. Ведь позавчера привезли битум! Пусть немного, всего 30 тонн, но из этих тридцати тонн можно сделать не один десяток километров рулонов гидростеклоизола. А потом еще привезут. Так что пускай пацаны чистят площадку, а мы покурим пока на шпалах. Кругом снег, а тебе можно скинуть спецовку и стоять в одной рубахе, подставляя плечи лучам теплого мартовского солнца. И вот уже площадка очищена от снега, а Славка не поленился и сходил в варку за пустым ведром, обустраивая курилку. И мы бросаем первые окурки в это ведро, но не спешим идти в цех, а закуриваем еще по одной, угощая сигаретами пацанов, закончивших чистить снег. И мастер нас не гонит обратно в цех, а стоит и курит с нами, греясь в лучах мартовского солнца, отражающихся в битумных танках.
А потом будет последний сезон работы линии рулонной кровли. Но никто об этом еще не знает. Все стоят на шпалах и радуются ранней весне. Которая для всех - начало большой Работы, где уже никто не будет филонить. Уже скоро. Последний строительный сезон на рубероидном начинается.

Той далекой весной

Эту дверь не открывали всю зиму. Строительный несезон, а значит - нечего ходить на улицу, раз там нет работы. А это была как раз дверь на улицу, выход на площадку приема битума. Всю зиму мы просидели в цехе. Чистили трубы, разводя грязь, потом эту грязь убирали. С января по март.
Два дня назад привезли битум. Огромный битумовоз вырулил на площадку, которую накануне убирал фронтальный погрузчик. Кругом снег, и я без зазрения совести "выпустил негра" - разлил лужу горячего битума на площадку. Он пошипел и быстро застыл на снегу. Черный и блестящий. Та самая дверь была закрыта, мне пришлось бегать вокруг цеха, чтобы включать и выключать насос. Мастеру сказал, что пора, мол, и дверь открывать, дело к началу сезона. Тот кивнул и побежал по своим делам.
А сегодня про эту дверь вспомнили. После обеда солнце с улицы пробивалось сквозь муть стеклоблоков, играя лучами на бетонном полу цеха. Славка подкатил к мастеру: "Валентиныч, пора дверь открывать. Дуй за ключом!". Мастер сходил на охрану, принес ключи. Дверь завалило снегом, но Славка парой ударов ноги сделал проход, по которому смена просочилась на улицу. А на улице теплое весеннее солнце отражалось от блестящих битумных танков и испаряло слежавшийся снег. Снег уже сошел со шпал железнодорожного тупика, начинавшегося прямо за дверью, у выхода на площадку приема. Мастер подсуетился, заставив молодых аппаратчиков - Антоху с Васьком, откидывать снег с проходов и очищать тупик - место нашей летней курилки. Антоха с Васьком не стали филонить, взяли лопаты и начали раскидывать снег. Со стороны мастера глупо было предлагать эту работу нам - старожилам линии мягкой кровли. Посему мы залезли на шпалы тупика, чтобы не мешать молодым кидать снег и насладится долгожданной весной.
А насладится весной в полной мере сможет лишь тот, кто просидел всю зиму в вонючем и пыльном цехе. Приходя и уходя с работы затемно. Согреваясь, застегнув на все пуговицы промасленную телогрейку. Только тот поймет всю прелесть надвигающегося, кто всю зиму занимался дурной работой по чистке оборудования, а теперь работа будет настоящая. Ведь позавчера привезли битум! Пусть немного, всего 30 тонн, но из этих тридцати тонн можно сделать не один десяток километров рулонов гидростеклоизола. А потом еще привезут. Так что пускай пацаны чистят площадку, а мы покурим пока на шпалах. Кругом снег, а тебе можно скинуть спецовку и стоять в одной рубахе, подставляя плечи лучам теплого мартовского солнца. И вот уже площадка очищена от снега, а Славка не поленился и сходил в варку за пустым ведром, обустраивая курилку. И мы бросаем первые окурки в это ведро, но не спешим идти в цех, а закуриваем еще по одной, угощая сигаретами пацанов, закончивших чистить снег. И мастер нас не гонит обратно в цех, а стоит и курит с нами, греясь в лучах мартовского солнца, отражающихся в битумных танках.
А потом будет последний сезон работы линии рулонной кровли. Но никто об этом еще не знает. Все стоят на шпалах и радуются ранней весне. Которая для всех - начало большой Работы, где уже никто не будет филонить. Уже скоро. Последний строительный сезон на рубероидном начинается.